­...Стихи последующих книг и циклов Мандельштама публиковались при его жизни лишь в единичных случаях, разрозненно и бессистемно. Однако теперь, когда мы получили возможность читать «возвращённую» лирику поэта, стало очевидным, как далёк он был от жалоб (во всяком случае, на личную судьбу), и как неустанно (на что неоднократно указывала Н. Я. Мандельштам) работало его философско-поэтическое сознание, переваривая обильную пищу для размышлений, отделяя в трудах и днях случайное от главного и осмысляя совершенно новый опыт, предоставленный человечеству социальной революцией в России и её последствиями.     В книгах и циклах середины 20-х – 30-х годов запечатлён портрет социального времени, с которым связан сложными взаимоотношениями лирический герой Мандельштама, а также отражены впечатления, ощущения, чувства, мысли, состояния современника, ощутившего себя на краю разверзающейся пропасти.     Критика и литературоведение справедливо говорят о конфликте поэта с веком. Однако сразу надо уточнить, что конфликтом их сложные отношения не исчерпываются.    Ошибочно было бы также думать, наталкиваясь на стихи спокойно-радостные и исполненные эстетического чувства при созерцании красот природы и «вещного мира», что Мандельштам не понимал страшной сути происходящего и жил «в розовых очках».     Сопротивляясь упрощенным представлениям о личности и творчестве поэта, пытаясь восполнить пробелы биографов-учёных, Надежда Яковлевна Мандельштам пишет: «Никита Струве думает, что Мандельштам не понимал «трагической изнанки благой вести», жил мечтой о золотом веке и обладал своеобразным хилиазмом.[1] Так ли это? Хилиасты верят в царство гармонии на земле, а Мандельштам сохраняет духовное веселье при полном сознании трагического разворота истории и собственной судьбы. Накануне гибели он наслаждается «величием равнин» и тут же спрашивает, «не ползёт ли медленно по ним тот, о котором мы во сне кричим, – народов будущих Иуда?». Сила Мандельштама в сознании своей свободы, в том, что он сво ... Читать далее